Задолго до того как Veckatimest, третий альбом Grizzly Bear, был наконец-то выпущен, восхищенные критики и фанаты уже заявляли о своей любви и преданности группе. Вероятно, самая дружелюбная и восторженная работа Grizzly Bear на сегодняшний день, Veckatimest (альбом носит название необитаемого острова, расположенного в сторону от побережья Новой Англии) – это необычная и захватывающая коллекция треков. Pitchfork поговорил с гитаристом/вокалистом Ed Droste, уроженцем Массачусетса, за несколько часов до выступления группы в Бостоне.



Pitchfork: Как проходит тур?

ED: Тур проходит замечательно. Столько всего интересного произошло. Мы были в Филадельфии и Вашингтоне, и это только начало. В Нью-Йорке тоже было здорово, а сегодня мы узнали новости с Billboard, которые нас очень порадовали.

Pitchfork: Восьмое место! Вы ожидали такое?

ED: Вообще не ожидали и были шокированы. Я думаю никто, даже в компании звукозаписи, не ожидал такого.

Pitchfork: Мои поздравления! Итак, группа получила репутацию как открытие по части живых выступлений. На самом деле, с новыми песнями нужно было что-то сделать, чтобы была возможность исполнять их вживую – задумываетесь ли вы о таких вещах, когда приступаете к записи?

ED: Я думаю, что при записи мы концентрируемся исключительно только на песне, над которой работаем в данный момент. Часто, где-то в сознании, мы задаемся вопросом, если…ну ты знаешь, я вспоминаю, как мы записывали "Southern Point", и когда дело уже подходило к концу, мы посмотрели друг на друга а-ля “Что за черт! Как мы будем играть это вживую???” Это большой вопрос. Но это тоже интересно, помню, мы также думали, что делать с "Little Brother", и, в итоге, просто переделали песню немного для выступлений.
Для нас это возможность постоянно поддерживать свежее звучание записей, возможность по-другому исполнять песни на концертах, или вкладывать какие-то новые эмоции в выступление. Я имею в виду, к примеру, "Cheerleader" вживую – это тот же набор аккордов, и вообще все то же самое, но подача песни и энергетика на концерте другая, еще более оживленная и яркая. Так что всегда здорово иметь разные интерпретации песен, и, порой даже, мы обнаруживаем самую сущность песни именно, когда исполняем ее вживую. Лучший пример этому – песня "Two Weeks" – песня была записана, но только когда мы отыграли ее несколько раз в туре Radiohead, мы, наконец, поняли, какой мы ее хотим видеть в итоге. Так что мы вернулись в студию и перезаписали песню, сильно изменив вокальную часть.

Pitchfork: Срабатывает ли это как-то иначе порой?

ED: В случае с несколькими песнями, да. Примечательная вещь по поводу нового альбома – это то, что мы выделили на запись очень много времени. Мы могли отойти от записи на некоторое время, даже на недели – уезжали в тур, как в прошлом августе, как я уже отметил, или просто брали перерыв. Когда ты оставляешь материал на месяц или около того, а потом снова возвращаешься к нему, начинаешь смотреть на него по-новому, а-ля “Оу, эта вещь мне совсем не нравится”, или “Погоди-ка, эта песня хороша, но нужно кое-что изменить”. Так что у нас была возможность взвесить все за и против и решить, какие песни прошли наше испытание временем, что, конечно, не 10 лет, но все-таки не так, чтобы стремглав полететь в студию, записать все за две недели и сказать потом: «Альбом готов!»

Pitchfork: Grizzly Bear известны тем, что предпочитают записи в студии более комфортные, уединенные места. Это для вас так важно?

ED: С одной стороны, мы привыкли к Крису (Taylor) в качестве продюсера наших альбомов, а у него свой подход к записи. С другой, наш бюджет очень маленький, а большинство студий дорогие. Так что, когда дело доходит до принятия решения, где и как записываться, я думаю, мы просто выбираем нечто удобное и подходящее для нас, где мы можем жить, и переезжаем туда. Очень здорово бывает выйти из комнаты эдак посреди ночи и просто побренчать на гитаре.
На этот раз мы жили в месте, которое было настолько большое, что мы могли все спать, и никто бы не заметил, если бы кто-нибудь проснулся и начал играть. У нас была свобода делать то, что хочешь, особенно когда находит вдохновение. Не было ограничений во времени, а-ля работа с девяти утра до пяти вечера, и не надо было платить студии за часы записи. В доме был старый паркет, который скрипел, камин, естественное эхо в помещении, и солнечный свет шел из окон. Я думаю, мы на самом деле предпочитаем изолированному пространству студии записываться в домах, или, скажем, местах, не являющихся профессиональной студией, которая полностью звуконепроницаема, что все посторонние шумы не попадают внутрь. Нам же нравится, когда какие-то малозаметные звуки слышатся в записи. Для одной из песен мы специально записали потрескивание огня в камине, а потом уже, при прослушивании материала, когда мы слышали другие посторонние звуки, мы были а-ля “Ой, странно, я и не заметил этого с первого раза”, или “Оу, да это же ветер за окном”.

Pitchfork: Какова ваша мгновенная реакция – оставить эти звуки или же отредактировать запись?

ED: Что-то мы редактировали. Записывая новый альбом, мы научились как бы сдерживать себя, и, как ни странно, на альбоме гораздо меньше звуковых слоев, чем на предыдущем Yellow House.
К песням на Yellow House мы постоянно что-то добавляли, пока они не становились чем-то насыщенным и текстурированным. С новым же альбомом все происходило быстрее. Бывали моменты, когда кто-то говорил: «Знаешь, давай оставим эту песню просто песней, а не этой напыщенной вещью». Или как в случае с "Foreground", когда все добавляли струнные и прочее, и затем каждый из нас был а-ля “Слушай, почему бы нам не оставить все как есть и просто дать песне самой за себя говорить?”. Это и был урок о том, как вовремя останавливать самих себя. То же касается выбора песен, и, как я уже сказал, имея место на альбоме, записывая материал, мы учились как вести себя на манер “Хорошо, возможно это и не очень важная деталь, давай не будем ее использовать”, или “Давай уберем эту аранжировку и оставим просто гитару”, ну или что-то вроде этого.

Pitchfork: Очень трудно редактировать свой материал. Это все равно, что отрезать свою же ногу.

ED: Да, я думаю, что сам иногда слишком уж увлекаюсь новыми идеями, добавлением каких-то звуков. Ты забываешь, что больше – не всегда значит лучше. Мы поняли это, играя на концертах, и стали более нацелены на живое исполнение песен, которые конечно уже звучат не так богато, как в записи, потому что и на сцене нас всего лишь четверо. Я думаю, это что-то вроде слияния наших идей относительно студийного и живого звучания и нахождения в итоге баланса между ними.

Pitchfork: Видео "Two Weeks", режиссированное Patrick Daughters, эксцентричное и запоминающееся. Кому принадлежит идея этого клипа?

ED: Мы никогда не высказываем свои идеи по поводу наших видео, вот почему они все такие разные. Почти всегда новое видео получается не таким, как я бы себе его представлял, что, конечно, делает его еще интереснее для меня. Это похоже на то, когда на твою песню делают ремикс, и ты думаешь: «Какую же часть песни, какое ее настроение музыкант выберет для своей работы?» Возьмем видео "Knife", к примеру – нам понравилось, что сделали те художники (Encyclopedia Pictura), и мы сказали: «Знаете что? Просто делаете, что сбирались делать, а мы выпустим это».
То же самое с видео Патрика. Мы будто открыли совершенно новую сторону песни и были приятно удивлены тем, что получилось. Видео нас очень порадовало. Это было весело. Я думаю, что для всех это видео стало неожиданным, не меньше, чем для нас. Это как “Ух ты, головы взрываются! Какого чёрта тут происходит?”

Pitchfork: Похоже на то, что вы снимали в церкви?

ED: Мы снимали в закрытой церкви мужской тюрьмы где-то за Лос-Анджелесом. Я не помню название города. И, да, это была очень маленькая церквушка. Довольно забавно вообще-то слышать от людей: «Почему ваши глаза такие большие?» - и я в ответ - «Неужели не видно, что это все графика? Мы совсем не так выглядим в реальности». На наших лицах были датчики, с помощью которых лица были отсканированы и потом представлены в таком вот немного фантастическом виде, что форма головы, рта и глаз стали больше, дабы мы выглядели действительно странно, а потом и вовсе начали загораться.

Pitchfork: Погоди-ка, люди действительно думают, что вы так на самом деле выглядите? Ничего себе.

ED: Ага, нечто вроде “Черт побери, да вы реально смотритесь странно и жутко”, а я а-ля “Да это все странные компьютерные штуки!”

Pitchfork: Что меня больше всего поразило на вашем новом альбоме, так это гармонии. Есть что-то такое умиротворяющее, возвышенное, объединяющее в том, как вы поете все вместе – это своего рода хоровая музыка. Считаете ли вы, что церковная музыка как-то повлияла на запись альбома?

ED: Я не думаю, что это обязательно церковная музыка, но все-таки в общем есть что-то напоминающее хор. Моя мама была учителем музыки, а дед преподавал музыку в университете, и вообще в семье всегда много пели. Никто не обучался специально пению, просто пели. Моя семья слушала очень много хоровой музыки. Каждый участник в группе имеет свое музыкальное воспитание, и это играет свою роль в процессе записи.

Pitchfork: Считаете ли вы Grizzly Bear фолк-группой? И думаете ли вы, что определение фолк-музыки сейчас расширяется?

ED: Я не знаю, вернее, я думаю о фолк-музыке как о поп-музыке, но, скорее всего, каждый имеет свое представление о том, что такое фолк, или поп, или что бы то ни было. В наше время очень трудно описывать музыку. Кто-то спрашивал меня о том, что я слушаю, и я ответил: «Оу, Dirty Projectors, мне нравится их новый альбом!» - а мне в ответ, - «Хорошо, а что за жанр?», - тут я пришел в ступор и реально не знал, как описать альбом.
Сначала меня это смутило, что я не мог описать, но это же касается большого количества музыки сейчас. На альбоме (Bitte Orca) столько всевозможных вещей, и, в то же время, это именно стиль Dirty Projectors, что я не знал даже с чего начать, чтобы описать жанр их музыки, ну ты знаешь. Да и интересно, кто бы вообще как его охарактеризовал? Так что впоследствии я понял, что трудно просто назвать жанр как инди, или поп, или фолк, или дать какие другие характеристики.

Pitchfork: Вы дали вашим двум последним альбомам названия определенных мест. Нью-Йорк – невероятный город, особенно для артиста, по всем хорошо известным причинам, но он также и опасен, так как есть в нем что-то перенасыщающее, размытое. Приходилось ли вам чувствовать необходимость уехать из Нью-Йорка, чтобы оказаться в какой-то новой обстановке, в процессе записи материала?

ED: Определенно. Я имею в виду, что каждый по-своему смотрит на то, что значит творить в этом городе, но лично я нахожу для себя город очень отвлекающим в этом плане. В Нью-Йорке очень здорово, и в нем постоянно происходит много интересного в мире музыки – быть как-то связанным с этим очень вдохновляет. Но мы все, ну или почти все, имеем своих друзей и близких людей, живем в Нью-Йорке уже десять лет или около того, так что постоянно у кого-то что-то случается, чьи-то дни рождения, встречи и прочее. И, порой, мы должны отойти от всего этого и сконцентрироваться на группе, вот почему мы уезжаем ради всех этих студийных сессий или творческих поездок на выходные.
Что касается названия альбома по месту, в котором мы были, мне кажется, так происходит, потому что эти места оказали в конечном итоге влияние на альбом, хотя бы в плане, как я уже говорил ранее, посторонних звуков и шумов, попавших в запись. Для нас, воспоминания о записи альбома тесно связаны с тем, что мы думаем и помним о тех местах, как, например, вспоминая Дэниэла (Rossen), поющего в корпус старого расстроенного пианино и слушающего, как отражаются звуки, да и вообще мы использовали все, что попадало нам под руку вокруг. Вот почему всегда появляется странное желание назвать альбом по месту, которое мы использовали для записи. Не думаю, что мы сделаем это еще раз, так как это станет, возможно, чем-то шаблонным или даже глупым, но на этот раз название места очень подходило к альбому, да и это не место, в котором мы были. В общем-то, мы никогда не были на том острове, но он как бы дает представление о той местности, где были мы.

Pitchfork: Это название также очень здорово звучит.

ED: Забавно то, что я предпочитаю не слушать, как люди произносят его. Я произношу так, как выучил его правильное произношение, но вообще-то я не уверен, что оно правильно. Так что любой вариант имеет место быть.

Pitchfork: Хорошо, как ты его произносишь?

ED: Я говорю век-а-тим-ест. Кто-то же говорит ве-кот-а-маст.

Pitchfork: Как вам удалось сотрудничать с Nico Muhly (композитор и соавтор Бьёрк)?

ED: Я познакомился с Нико несколько лет назад, мы продолжили общение и стали хорошими друзьями. Мы всегда хотели сотрудничать вместе в каком-нибудь проекте, и когда у нас появилась возможность поработать в Филармонии Бруклина (в феврале), было как раз подходящее время для Нико подключиться к работе над аранжировками песен с использованием оркестра. Как раз в то время мы уже заканчивали альбом и собирались добавить струнные и хоровые партии. Мы дали Нико простор для фантазии, и он насочинял будь здоров, тонны материала, но в итоге мы использовали лишь процентов 10 из него.

Pitchfork: После всех ваших редактирований, как вы понимаете, что песня готова?

ED: Я думаю, что у некоторых складывается странное впечатление, будто наша музыка перенасыщена аранжировками и всевозможными деталями, но в случае с новым альбомом, могу сказать, что он предельно натурален. Сам процесс записи был естественный и органичный, и никто никуда не спешил, никто не докучал переживаниями по поводу мелочей, все происходило как “О, то, что нужно”. Все чувствовали себя свободно и непринужденно. Мы знали, что песня готова, когда спрашивали друг друга: «Можешь ли ты поручиться за эту песню на сто процентов?» - и каждый отвечал “Да, могу”, тогда мы завершали запись. И получилось то, что получилось. Когда все были воодушевлены и по-настоящему гордились записью, тогда и было нечто вроде “О да, мы круты”. И весь процесс был легким и интересным. С Yellow House все обстояло совсем по-другому.

Pitchfork: Сказали ли вы себе после Yellow House: «Мы хотим сделать наш следующий альбом отличным от этого», - или все произошло само собой?

ED: Ну, мы знали, что он должен звучать по-другому, потому что в Yellow House вошли песни, уже до того существовавшие, написанные мною или Дэниэлом, или нами вместе. Но в случае с Veckatimest, мы начали с чистого листа, так что возник вопрос вроде: «Мы хотя бы понимаем, как записывать и сотрудничать вместе? Как это сработает?» И потом мы были приятно удивлены, когда каждый высказывал свои идеи еще на начальных стадиях работы, что позволило многим другим участникам группы включиться в процесс. В прошлом же, кто-то представлял песню, а другие были а-ля “Эта песня готова. Он написал ее партии. Давайте их играть”.

Pitchfork: Все ли песни написаны сообща?

ED: Если вы услышите, как кто-то из нас напевает мелодию, именно этот человек, как правило, ее и написал для альбома. Но многое в строе аккордов и аранжировок, зачастую песня целиком, может быть изменено барабанами или басом. Они могут изменить восприятие песни, так что они важны также как слова и мелодия.

Pitchfork: Тексты на Veckatimest отходят на второй план, они более образны, чем буквальны.

ED: Мы с Дэном обсуждали это в прошлом, когда писали слова. Я думаю, у нас схожий подход к написанию песен: они исходят из личных переживаний и зачастую описывают ситуации, реально имевшие место быть, но в них также всегда есть что-то неопределенное. Я думаю, мы оба приветствуем то, чтобы оставить тексты немного неясными, открытыми для различных трактовок – мне нравится, когда я слушаю песню и нахожу в ней свое значение, что-то, с чем я могу быть связан, и у меня создаются особые отношения с композицией.

Pitchfork: Мне интересно, как альбом Department of Eagles повлиял на ваш альбом – не в плане отношений в группе, а именно как влияние, существование как факт или что-нибудь в этом духе?

ED: Ну, тут трудно что-либо говорить, потому что я не участвовал в записи того альбома и не хочу сказать что-нибудь ошибочное, так что, в общем-то, я не могу рассуждать на эту тему. Но я знаю, что Дэн и Фред уже имели те песни в виду какое-то время, и я слышал некоторые из них ранее – это было похоже на то, что они оставили их ждать своего часа, и потом наконец пришло время для записи тех песен. Мне на самом деле очень нравится тот альбом. У Дэниэла свой особый стиль написания песен, и по мере его роста, растет и Grizzly Bear, потому что он, как и любой другой участник группы, крайне важен с творческой точки зрения. И очевидно, что он использует какие-то новые вещи, так что, если он задумает записать еще один альбом, я уверен, что это как-то повлияет и на наш альбом тоже.
Я не знаю подробностей, и этот вопрос уже относится к Дэниэлу, но было очень приятно видеть, как вышел тот альбом, и как хорошо его приняли. Было здорово также видеть, как те песни наконец-то увидел свет. Думаю, что его работа получилась очень цельная, так как Дэниэл пришел к так называемой нашей позиции чистого листа а-ля “Так, хорошо, те песни сделаны” и приступил к записи Grizzly Bear с подходом “Что дальше?”. Записывать было интересно и немного волнительно, но вообще все было здорово – мы устремлялись к новым землям вместе.

Pitchfork: Альбом утек в Интернет до релиза. Было ли это разочарованием?

ED: Да, это случилось буквально на пятый день после того, как мы закончили альбом. Мы были в шоке, потому что совсем не было известно, откуда произошла утечка – никто так и не признался. Это был большой облом, что все произошло так скоро. Мы знали, что запись утечет, и были готовы к тому, но, на самом деле, самым большим обломом было то, что мы потратили столько времени и усилий, чтобы быть уверенными, что запись звучит совершенно, записывая ее на магнитную ленту и сделав все эти красивые доработки со звуком, и затем материал утек, и я помню, как слушал его, и это звучало наподобие включенного ролика YouTube под водой или что-то вроде того. Очень, очень нехорошо. Так что досадно думать о том, как кто-то получил свои первые впечатления от альбома, слушая эту сильно сжатую, ужасного качества версию записи.
А потом были восторги по поводу альбома, и реакция на него очень воодушевила нас. Я думаю, что люди найдут свой способ того, как поддержать артиста, будь то покупка альбома, или поход на концерт, или просто рассказ нескольким друзьям об альбоме. Вполне очевидно, что утечка не причинила нам убытки, потому что альбом дебютировал в первой десятке. Тут нужно иметь подход вроде дзен-буддистов – я никогда не рассержусь на кого-то за скачивание альбома. Иногда люди просто хотят сначала послушать, чтобы понять, нравится ли им запись, и это совершенно справедливо. Я также виновен, как и все другие. Единственное, что я нахожу странным по поводу культуры скачивания сейчас, это то, что у людей так много музыки в распоряжении, что очень легко довольно скоро отложить в сторону какой-то альбом. Я знаю это по собственному опыту, когда ловлю себя на скачивании кучи альбомов, потом прослушивании одного из них и далее восклицании на манер “Ну и что?”, а ведь я и не вслушивался в него как следует. Однажды я поймал себя на мысли “Что я делаю? Это совсем не так, как планировал артист, чтобы воспринимали его работу”.

Pitchfork: Это совершенно не тот подход, с каким я слушала музыку, будучи подростком – я запоминала каждый купленный альбом, независимо от того, нравился он мне или нет.

ED: А помнишь то чувство от покупки нового альбома? И у тебя не было много денег, так что ты покупал один альбом и слушал его месяца два, пока не покупал новый. И это клевое чувство появлялось именно потому, что ты вынужден был довольствоваться только тем одним альбомом, не имея возможности скачать еще миллион альбомов, и ты даже не любил каждую песню на нем, но со временем, слушая альбом раз за разом, приходило нечто вроде “Постой-ка, мне определенно нравится девятый трек”. Ты жил с этим альбомом, а в нынешние времена такого больше не происходит. Я уверен, что некоторые люди до сих пор имеют похожие моменты, но сейчас так трудно это ощутить, когда ты можешь легко переключиться на что-то другое, если данная работа не привлекла тебя в этот момент.
Я тоже уже какое-то время не испытываю ничего подобного. И я в какой-то степени скучаю по ощущению не того, что нужно вслушаться в работу, а того, что у тебя есть альбом и есть уже какие-то сразу понравившиеся песни, а потом ты слушаешь его, и слушаешь, и открываешь новые вещи и восклицаешь а-ля “Ух ты, вот теперь мне очень нравится эта часть!”; просто ощущение “Это все, что у меня есть на будущие недель шесть, пока я смогу купить другой альбом”.

Pitchfork: Да, тогда было время для развития этих отношений. Сейчас мне кажется, трудно создать отношения с чем бы то ни было, потому что музыка развивается так быстро.

ED: Люди имеют доступ к гораздо большему количеству релизов. Я не знаю, возможно, когда я был маленьким, выпускалось так же много пластинок, и я просто не знал, где их искать. Возможно, в этом-то все и дело. Но такое ощущение, что каждый год выпускается чуть ли не миллиард новых альбомов. Многие интересуются всем этим, и одна из самых замечательных вещей по поводу Интернета – люди увлечены музыкой и хотят услышать какой-нибудь случайно выбранный альбом группы откуда-нибудь из Румынии или что-нибудь в этом роде, и вообще слушать все, что появляется по всему миру. Они имеют доступ к новому материалу, к которому ранее бы не имели доступа. Но иногда мне кажется, что это огромный перегруз, и ты говоришь, мол “Я даже не могу сосредоточиться на чем-то”, ну ты поняла.

Pitchfork: Конечно. Кажется, что все доступно.

ED: Определенно очень удобно думать, что альбом доступен, не вслушиваясь в него, или удаляя треки, которые тебе не нравятся, или просто отправляя его в общую кучу, да все что угодно. Все шло к тому, и ничего уже не изменить. Люди классифицируют и принимают музыку по-разному, и я уверен, что так же все происходило и когда я был еще мальчиком. Я не критикую общество, я исхожу из собственного опыта, так как сам могу удалить трек, который мне не нравится, но в таких случаях я задаюсь вопросом: «Секундочку, так не честно. Зачем я это делаю?”

Pitchfork: Мы все так делаем. Я так делаю постоянно. Читаете ли вы рецензии?

ED: На начальном этапе нашей карьеры мы читали гораздо больше, чем сейчас. Мы получали новые порции статей от нашей компании или менеджера, но мне кажется, что чтение большого количества критики может быть даже в каком-то роде вредным. Ты просто должен принять это как есть и думать а-ля “Если людям это нравится, они любят это, если не нравится, не любят”. Это как в случае, когда я рассказывал о ситуации, когда каждый должен был стопроцентно поручиться за каждую песню, я помню, что в той ситуации рассуждал на манер “Что ж, я могу поручиться за этот альбом. Если кому-то он не понравится, я все равно буду за него и скажу нечто вроде: «Я горжусь альбомом и люблю его, так что извини, если тебе он не нравится».

by Amanda Petrusich
June 29, 2009